Владимир Гиляровский: «И несет меня скакун по глади бесконечной»

Как-то получилось, что в ХIХ столетии быстро развивавшийся уездный город Царицын-на-Волге вниманием великих (да, и не слишком великих) отечественных писателей был обделен.

Больше его любили географы, путешественники и журналисты, писавшие о великой русской реке и главной торговой артерии Российской империи. Особенно в части творившихся на реке и в городе всяческих непорядков. Так что литературная, так сказать, слава нашего тогда еще будущего города-героя началась только в прошлом столетии. И даже не в первых десятилетиях, а в первой трети века.

В 1927 году вышли знаменитые мемуары известнейшего журналиста и писателя Владимира Алексеевича Гиляровского «Мои скитания», в которых, на наш взгляд, впервые в литературно-художественном контексте и упоминается наш город.

Поэтому и нам стоит произнести: «Кисмет!» – вслед за российским королем репортеров. Потому что, хоть пространных описаний города Царицына он не давал, город стал действительно знаковым и судьбоносным в его странствиях.

И повели мы золотых персидских жеребцов

Именно в Царицыне в году так 1874-м Гиляровский нанялся табунщиком. Через много лет он с волнением и трепетом вспоминал про раздолье донских степей. Вот как это было.

«…В Царицыне пароход грузится часов шесть. Я вышел на берег, поел у баб печеных яиц и жареной рыбы.

Иду по берегу, вдоль каравана. На песке стоят три чудных лошади в попонах, а четвертую сводят по сходням с баржи. И ее поставили к этим. Так и горят их золотистые породистые головы на полуденном солнце.

– Что, хороши? – спросил меня старый казак в шапке блином и с серьгой в ухе.

– Ах, как хороши! Так бы не ушел от них.

Он подошел ко мне близко и понюхал.

– Ты что, с промыслов?

– Да, из Астрахани, еду работы искать.

– Вот я и унюхал… А ты по какой части?

– В цирке служил!

– Наездник? Вот такого-то мне и надо. Можешь до Великокняжеской лошадей со мной вести?

– С радостью!

И повели мы золотых персидских жеребцов в донские табуны и довели благополучно, и я в степи счастье свое нашел… – Кисмет!

…Степи. Незабвенное время. Степь заслонила и прошлое, и будущее. Жил текущим днем, беззаботно. Едешь один на коне и радуешься.

Все гладь и гладь.

Не видно края,

Ни кустика, ни деревца…

Кружит орел, крылом сверкая…

И степь, и небо без конца…

…Здесь все открыто – и сам ты весь на виду… Здесь воля и удаль. Возьми-ка волка в угон, с одной плетью! И возьмешь на чистоту, один на один.

Степь да небо. И мнет зеленую траву полудикий сын этой же степи, конь калмыцкий. Он только что взят из табуна и седлался всего в третий раз… Дрожит, боится, мечется в стороны, рвется вперед и тянет своей мохнатой шеей повод, так тянет, что моя привычная рука устала, и по временам чувствуется боль…

А кругом – степь да небо! Зеленый океан внизу и голубая беспредельность вверху. Чудное сочетание цветов… Пространство необозримое…

И я один, один с послушным мне диким конем чувствую себя властелином этого необъятного простора. Разве только

Строгих стрепетов стремительная стая

Сорвется с треском из-под стремени коня…

Ни души кругом.

Ни души в этой степи, только что скинувшей снежный покров, степи, разбившей оковы льда, зеленеющей, благоуханной.

Я надышаться не могу. В этом воздухе все: свобода, творчество, счастье, призыв к жизни, размах души…

Привстал на стременах, оглянулся вокруг – все тот же бесконечный зеленый океан… Неоглядный, величественный, грозный…

И хочется борьбы…

И я бессознательно ударом плети резнул моего свободного сына степей… Взвизгнул дико он от боли, вздрогнул так, что я почуял эту дрожь, я почувствовал, как он сложился в одно мгновение в комок, сгорбатил свою спину, потом вытянулся и пошел, и пошел!

Кругом ветер свищет, звенит рассекаемая ногами и грудью высокая трава, справа и слева хороводом кружится и глухо стонет земля под ударами крепких копыт его стальных, упругих некованных ног.

Заложил уши… фырчит… и несется, как от смерти…

Еще удар плети… Еще чаще стучат копыта… Еще сильнее свист ветра… Дышать тяжело…

И несет меня скакун по глади бесконечной, и чувствую я его силу могучую, и чувствую, что вся его сила у меня в пальцах левой руки… Я властелин его, дикого богатыря, я властелин бесконечного пространства. Мчусь вперед, вперед, сам не зная куда, и не думая об этом…

Здесь только я, степь да небо».

В своих записках Гиляровский признавался, что полюбил степь больше всего на свете и на всю жизнь. Должно быть, дедовская кровь сказалась. Не случайно почти до самой революции писатель был связан со степью и часто бросал Москву для поездок по коннозаводским делам. И много-много, и в газетах, и в спортивных журналах, он писал о степях.

Я отмахивался новенькой панамой

Но в Царицыне после тех событий Владимир Гиляровский появился только спустя почти девять лет, в 1883 году. К тому же в совершенно ином качестве, во время «артистического турне по Волге». В те годы он уже активно занимался литературой и журналистикой.

«Это был 1883 год – вторая половина апреля. Москва почти на военном положении, обыски, аресты – готовятся к коронации Александра III, которая назначена на 14 мая. Гостиницы переполняются всевозможными приезжими, частные дома и квартиры снимаются под разные посольства и депутации. 22 апреля труппа выехала в Ярославль, где при полных сборах сыграла весь свой репертуар. Последние два спектакля, как было и далее во всех городах, я не играл, а выехал в Кострому готовить театр…

Меня провожали актеры, приветствовали платками и шляпами с берега, а я преважно с капитанского мостика отмахивался им новенькой панамой...

Любовался чудным видом Ярославля, лучшим из видов на Волге.

Скрылся Ярославль. Пошли тальники, сакмы да ухвостья. Голова кругом идет от воспоминаний.

Всю Волгу я проехал со всеми удобствами пассажира первого класса, но почти всегда один. Труппа обыкновенно приезжала после меня, я был передовым. Кроме подготовки театра к спектаклю, в городах я делал визиты в редакцию местной газеты. Прием мне всюду был прекрасный: во-первых, все симпатизировали нашему турне, во-вторых, в редакциях встречали меня, как столичного литератора и поэта, – и я в эти два года печатал массу стихотворений в целом ряде журналов и газет – "Будильник", "Осколки", "Москва", "Развлечение".

Кроме статей о нашем театре, прямо надо говорить, реклам, я давал в газеты, по просьбам редакций, стихи и наброски. …Под шум пароходных колес, под крики чаек да под грохот бури низовой писал я и отдыхал».

Правда, напрямую уездный город Царицын Гиляровский не вспоминает – в мемуарах речь идет только о губернских городах. Однако про эти гастроли можно прочитать в книге волгоградского краеведа Галины Никифоровны Адриановой. Она пишет, что летом 1883 года гастрольное путешествие по Волге предприняло товарищество московских артистов под управлением В. Н. Андреева-Бурлака. В его небольшой труппе были известные актеры М. И. Писарев, А. Я. Глама-Мещерская, Ильков. Артисты останавливались в основном в губернских городах Волги. Из уездных им приглянулся лишь Царицын, видимо, зарекомендовавший себя перед москвичами постоянной труппой и двумя театральными зданиями.

В Царицыне артисты дали два спектакля. Самый большой успех имел Василий Николаевич Андреев-Бурлак. Неотразимое художественное впечатление он произвел, читая в костюме и гриме гоголевские «Записки сумасшедшего» (кстати, эта его роль поразила в те годы Володю Ульянова). Бывший капитан волжского парохода, выдающийся артист продолжал щепкинские традиции в искусстве. К сожалению, театральный зал в Царицыне был далеко не полон, так как многим местным обывателям известные имена актеров ничего не говорили.

Больше в Царицыне Гиляровскому не приходилось бывать – его житейские и творческие интересы были связаны в основном с репортерской работой в Москве...