Чем живет нынешняя церковь

  • Количество прихожан значения не имеет. Важен каждый.
  • Встречи человека с верой всё чаще случаются в домашних условиях
Работа священников для кого-то может показаться серьезным испытанием, а для них самих это смысл и образ жизни. Волжское благочиние в этом году отмечает свое 20-летие. Для «Волгоградской правды» это стало хорошим поводом узнать, как, в буквальном смысле, живет нынешняя церковь. За помощью мы обратились в самый большой приход благочиния – храм Иоанна Богослова.

Письма на волю

С отцом Константином договорились встретиться вечером, перед началом воскресной школы для взрослых, которая проходит каждую неделю.

– Люди интересуются, задают вопросы, поэтому мы решили давать ответы организованно. Вообще порядка пятнадцати человек посещает, но вот не знаю, как будет после праздников, – говорит отец Константин.

В ожидании начала занятий я сижу в маленькой комнатке, которая служит для священников прихода чем-то вроде рабочего кабинета. Небольшой аквариум, папки с бумагами, на стенах и столах иконы, две из них виртуозно вырезаны из дерева. Это подарок одной волгоградской колонии, теперь красота божественных ликов будет доступна и незрячим.

Рядом со мной, на столе, лежит и пухлая папка с надписью «Письма из тюрьмы». Выясняется, что пишут часто, в основном просят предметы личной гигиены и первой необходимости, ищут моральной поддержки. С кем-то переписка устанавливается, кто-то обращается лишь раз и исчезает.

О том, как складывается жизнь их корреспондентов после выхода на волю, в храме Иоанна Богослова не знают, с «отчетом» потом мало кто приходит. Впрочем, этого никто и не ожидает.

– Нам эти люди пишут в основном потому, что помощь нужна, а обратиться за ней, может, и не к кому. Это нормально. Я их понимаю, я бы и сам, наверное, писал, – признается отец Константин.

Потом отправляемся на мини-экскурсию по приходу. Кроме верхнего и нижнего храмов, тут есть еще помещения для занятий группы подготовки к школе и детского сада, который приход когда-то задумал отдать городу, но так и не смог этого сделать.

Заведует этим обширным хозяйством матушка Анна – супруга отца Константина. И «школа», и садик очень востребованны, в уютных классах преподают хорошие педагоги.

– Стараемся как можем. Вот у нас тут даже скелет свой есть, разобрали его весь по косточкам, – смеется матушка Анна, показывая на анатомическое пособие.

Мне в голову приходит метафорическая мысль о том, что церковь вопреки традиционным представлениям вполне себе может быть и храмом науки.

"Физика" и "лирика"

Опасения отца Константина не оправдались – в библиотеке к нашему возвращению люди уже есть, всего два человека, потом подтягиваются еще несколько. Некоторые старательно конспектируют услышанное, хотя общение больше похоже на беседу, чем на лекцию.

Тема разговора – анафема. Присутствующие увлекаются, вопросов много, одна анафема Льва Толстого чего стоит. Священник рассказывает о том, что анафема вопреки традиционному пониманию этого слова вовсе не является отлучением от церкви, это своеобразное официальное заявление церкви о том, что человек в своих суждениях не прав.

Интересно слушать не только то, что рассказывает отец Константин, но и то, как именно он это делает. Вот рассуждает о подмене понятий: «Это как в нейролингвистическом программировании, когда одно слово заменяется другим». Потом пытается объяснить понятие света веры, который упоминается в религиозных книгах. «Этот свет имеет другую, неквантовую природу», – говорит он.

– Как для вас сочетается наука и религия? Как детям объясняете теорию эволюции? – не могу удержаться от банального вопроса.

– А здесь никаких противоречий, – улыбается отец Константин. – Вы знаете, сколько приходит в священники физиков, математиков и вообще представителей естественных наук? А уж биологи – им вообще ничего объяснять не надо: и так все перед глазами. Мы ведь не говорим о том, что все нужно воспринимать буквально. Создание мира за семь дней вполне может быть описанием смены палеозоя, мезозоя и других эр.

Отец Константин сам пришел к вере из сферы «высокой точности». Сперва Московский авиационный институт, потом Волжский горхоз, потом Царицынский православный университет, куда пошел больше «из интереса». "А потом я понял, что нужно не только знать, как правильно жить, но и жить правильно", – говорит священник.

Секрет семейного счастья

Его супруга, кстати, по образованию химик, рассказывает, что отец Константин интересуется электроникой. Ей я задаю другой вопрос: трудно ли быть женой священнослужителя?

– Да, – без раздумий отвечает матушка Анна. – Во-первых, потому, что ты у всех на виду. А во-вторых, неофиты, коими являются практически все молодые священники, очень ревностно относятся к таким вещам, как внешний вид, поведение. Накраситься нельзя, ходить только в юбке. Девушка, особенно если она совсем молоденькая и несостоявшаяся, попадает в непростое положение. Но мне с мужем повезло, он меня не ограничивает так, внешние рамки не должны быть важнее внутренних.

Матушка Анна во всем помогает мужу, жизнь прихода очень насыщенна и полна различными делами, даже на занятиях в воскресной школе они выступают в тандеме, отец Константин рассказывает о теории, а его супруга задает множество вопросов, переводя разговор в практическую плоскость. Женщина замечает, что больше самореализации вряд ли где можно достичь.

– Я за это время успела позаниматься всем, чем только можно. Это и школа, и детский сад, и издательство приходской газеты. Все приходилось начинать с нуля. Кстати, бытует мнение, что в жизни семей священников не бывает разногласий. Так вот это неправда. Просто мы относимся к этому иначе – как к искушению. Мы с отцом Константином заметили, что когда приступаем к какому-то важному делу, то обязательно поругаемся. Так, например, было, когда начинали поездки в онкологический диспансер. Мы уже сами для себя определили – если такое начинается, значит, дело затеяли нужное, значит, надо перетерпеть и продолжить.


Такой вот немудреный и одновременно сложный в исполнении секрет семейного счастья.

Миссия на всю жизнь


Следующий день обещал быть насыщенным. Работа священников заключается не только в храмовых службах и в общении с прихожанами, но и в поездках по требам – богослужения, крестины, исповеди и многое другое.

У отца Василия, которого я должна была сопровождать, в тот день оказалось запланировано целых четыре мероприятия, но уехать удалось не сразу. Священники работают без выходных, перерывов и расписания. В любое время к ним могут прийти люди, которые нуждаются в помощи, совете или простой человеческой поддержке. Вот и сейчас рядом со мной сидели две плачущие навзрыд женщины. У одной дочь попала в секту и не желает слушать увещевания матери, другая не может наладить отношения с сыном. Обе ждут прихода священников, чтобы не только получить совет, но и эмоциональную поддержку.

Остается только думать, откуда священники берут столько душевных сил, потому что слушать эти рассказы и не сопереживать эмоционально невозможно. А ведь это были не последние в тот день слезы.

– Ну вот, вы же хотели увидеть, как мы работаем, – говорит проходящий мимо отец Константин. – Вот так каждый день.

Первым нашим пунктом назначения стал Волжский психоневрологический интернат. Атмосфера в таких учреждениях своеобразная – нечто среднее между знакомой всем картинкой из фильма «Пролетая над гнездом кукушки» и обычной больницей.

В комнате для молитв отца Василия ожидали не более десяти человек, однако на этаже сразу ощутимым стало общее радостное возбуждение – тех, кто тут живет, всегда привлекают новые люди, но визит священника здесь воспринимается всегда по-особому. Приходят даже те, кто в обычное время не проявляет особого интереса к миру. Постепенно людей в комнате становится все больше, кто-то слушает отца Василия, а кто-то находится как будто и вовсе не здесь, но на лице играет счастливая улыбка...

После окончания молебна я спрашиваю отца Василия о том, как это – общаться со столь специфичной аудиторией. Мне постоянно хочется употребить слово «работать», но оно никак не втискивается в контекст. Священники, по крайней мере в этом приходе, служат, для них это миссия на всю жизнь.

– Не думаю, что каждый из них понимает смысл происходящего, но такие люди гораздо лучше чувствуют это душой, – считает отец Василий. – Вспомните отношение Иисуса Христа к детям, здесь примерно то же самое. Пациенты интерната, как и дети, не проходят исповеди, считается, что они живут по законам сердца, а не по правилам. Для церкви это бывает даже важнее, вполне возможно, они не понимают того, что происходит во время молебна, но ощущают лучше, чем мы с вами, – вы видели их лица. В обычной жизни разум чувства подавляет, но иногда они прорываются наружу. Например, в храм, как магнитом, тянет нетрезвых – то, что они держат в себе в обычном состоянии, ищет выхода. Душа просит, рамки временно сняты, и человек идет в церковь помолиться, но чаще пообщаться. Мы с пониманием к этому относимся.


Таинство на фоне будней

Различные учреждения и предприятия закреплены за каждым приходом. Священники храма Иоанна Богослова окормляют еще, например, завод «Поршень». Мы подъезжаем к воротам, на которых яркой краской написано «Технопарк Харченко», пересекаем проходную, прикладывая электронные пропуски к валидатору.

Я удивляюсь тому, как легко мне удается следовать за отцом Василием. В местах, где в любом другом случае пришлось бы предъявить паспорт или «корочку» журналиста, в сопровождении священника мне никто не задает ни единого вопроса. Если отец Василий ведет за собой еще кого-то – значит, так надо.

В тот день на службу в заводской домовый храм пришли всего три человека, однако, как правило, бывает больше. Очень необычно было наблюдать молебен в большой, почти офисной – если бы не иконостас – комнате. Так выглядит заводской домовый храм. Люди приходят на молебен так же, как могли бы сходить на обеденный перерыв.

Вообще, новая церковь стала гораздо мобильнее и идет навстречу прихожанам практически во всем. Священники могут приехать домой для проведения таинств, им звонят на сотовый с вопросом или за советом. Что касается отца Василия, то его телефон буквально раскалился от звонков.

Через некоторое время выяснилось, что у него день рождения, поздравления сыплются одно за другим. Но обычной круговерти дел это не отменяет. Даже если мероприятия предстоят с мирской точки зрения сложные. Такие, как, например, соборование умирающего. Вообще, оно связано с прощением грехов и доступно каждому в любой момент в течение жизни. Но в современном мире прочно закрепилось мнение, что к соборованию следует прибегать, лишь чувствуя скорую смерть.

Там, куда мы едем, как раз такой случай. Присутствовать при этом тяжело. Тяжело видеть обреченного человека, который понимает, что его время на исходе, понимает, зачем здесь священник.

Таинство происходит на фоне совершенно будничных вещей – вытереть ноги перед входом, поправить одеяло, обменяться парой обычных слов. За окном ярко светит солнце. В комнате тихо, в клетке в углу сидит большая спокойная крольчиха с глазами цвета чернослива, на полу возятся два котенка с розовыми от марганцовки ушами. Животные, кажется, ничего не чувствуют вопреки утверждению.

Все очень обычно, даже слишком. Только когда читают заключительную молитву, мужчина тихонько всхлипывает, в глазах его собираются слезы.

«Никто не знает, когда «хватит»

На меня все происходящее действует угнетающе, но отец Василий светел и спокоен. Это удивительно – кажется, что «профессиональное выгорание» неизбежно, но оказывается, что все наоборот.

– Это у вас с непривычки. Печально, когда человек уходит из жизни, – говорит священник. – Но если он перед уходом получает время, чтобы осмыслить ее, то этому нужно радоваться, это большое счастье. Плохой считается смерть внезапная, когда человеку не удалось осознать свой жизненный путь. Ну а что касается трудностей, то дело свое я себе добровольно выбрал. Есть, конечно, какие-то увлечения, но мало что увлекает меня так же сильно, как это.

Священники в отличие от нас, мирян, к соборованию даже в таких случаях не относятся как к началу конца. Именно поэтому, наверное, отец Василий с доброжелательной улыбкой прощается с родственниками и говорит о том, что нужно сделать, «когда станет лучше».

– Есть масса случаев, когда я соборовал людей, а потом, спустя год, видел их у себя на службе, – рассказывает он мне в машине, когда возвращаемся обратно. – Просто об этих случаях не распространяются. Никто не захочет говорить о том, как смотрел в глаза смерти.

Именно поэтому церковь решительно выступает против эвтаназии. В последнем номере приходской газеты, который я взяла почитать накануне, этому вопросу уделен целый разворот.

– Человек не в силах сам решить, когда ему «хватит». Ему кажется, что он умирает, а Бог может распорядиться иначе в последний момент, – говорит отец Василий. – Я знаю девушку, которая с детства жила с диагнозом «лейкемия», а в 25 лет ей сняли инвалидность. Конечно, это не значит, что нужно отказываться от лечения у врачей и надеяться только на чудо. Просто не надо забывать, что вместе с лечением тела лечение требуется и душе – никогда не знаешь, что именно поможет. К сожалению, люди довольно поздно осознают потребности своей души. Зачастую требуется какое-то несчастье, чтобы это произошло. Один мой знакомый всю жизнь был убежденным атеистом. Говорил: «Я вас, попов, терпеть не могу». Два раза попал в аварию и приехал освящать машину. Хорошо бы, конечно, чтобы это еще было осознанным действием, а не просто ритуалом.

Отец Василий говорит о самых важных для каждого вопросах – жизни и смерти, очень спокойно, наверное, именно это и рождает доверие к словам человека, для которого повседневные чудеса являются частью работы. Наверное, именно оно и заставляет людей все чаще отвлекаться от заботы о теле и думать о лечении души.

Поделиться в соцсетях