Настоящий Маресьев

"Сталинградка" продолжает знакомить читателей с уникальным архивным материалом - опубликованным недавно в журнале "Родина" рассказом Алексея Маресьева сотрудникам комиссии Академии наук СССР в июле 1943 года о том, что спустя три года страна узнала из "Повести о настоящем человеке" Бориса Полевого

Но это было уже художественное произведение с правом автора на вымысел. А здесь, что называется, непричесанный рассказ самого летчика.

Продолжение. Начало в № 110

Встреча.

"Лешка, неужели это ты?! "

Двое суток я там пробыл. Они сообщили в одну воинскую часть, и оттуда на следующий день приехал капитан. Он проверил мои документы и забрал меня к себе в часть. Мне сделали там согревающий компресс на ноги. Ноги были белые-белые, как стена. Я удивился и спросил, почему они такие белые. Мне сказали, что это отек от голода. Я спросил, не отморожены ли они? «Нет, нет, – говорят, – ничего». Но ходить я совершенно не мог.

Когда меня привезли в эту часть, а это был какой-то обозный отряд, туда пришел врач, и я до сих пор не могу понять, зачем он это сделал, и нужно ли было это делать, но он мне прописал выпить стакан водки, и дали мне закусить только черным сухарем. Сначала, после того как я выпил, все было ничего, а потом часов с двух ночи меня стало разбирать, и я начал, как говорится, «шухерить». Там сидела около меня одна девушка, потом был капитан, так со мною не знаю, что делалось. Я ударил эту девушку, опрокинул стол, который стоял около меня, стал кричать: «Немцам не победить!» Потом меня уложили.

Только успокоили, а через 10 минут я опять начал кричать: «Заверните мне правую ногу, а то ее немцы возьмут!» Этот капитан рассказывал, что я кричал: «Умираю, дышать нечем!» Он испугался и пошел за врачом. Тот пришел и сделал мне укол в полость живота. Потом он спрашивает меня: «Ну, как, хуже или лучше стало?» Я отвечаю: «Не хуже и не лучше». – «Ну, хорошо, что не хуже, а лучшего ждать нечего».

Потом меня сразу же отвезли в передвижной госпиталь. Сделали мне там переливание крови, и я стал чувствовать себя немножко лучше. В первый день, когда меня привезли, мне говорят: «Садись на табуретку». Я, как только сел, чувствую, что не хватает мне воздуха. Они говорят опять: «Садись». Я говорю, что не могу. Они меня все же посадили на табуретку, а я с нее упал. Потом пришел врач, меня положили на стол и влили мне 400 грамм крови. Потом я говорю: «Я теперь сам могу вставать». Но меня переложили опять на кровать.

Пролечился я там дней 7-8, до 30 апреля. Мне говорят, что мы тебя отправим в глубокий тыл, в Свердловск. Но для этого нужно было попасть на Валдай, а оттуда ходили санитарные поезда. 30 апреля меня отправили на машине в Валдай. Туда я приехал часиков в шесть вечера. Только меня положили, минут 15 я пролежал, вдруг дверь открывается, входит человек и начинает кого-то искать глазами, смотрит по всем кроватям. Потом мы с ним встретились взглядом. Смотрю – командир эскадрильи, с которым я летал, сейчас Герой Советского Союза, Дегтяренко.

– Лешка, неужели это ты?!..

Оказывается, он меня искал, так как из передвижного госпиталя сообщили в часть, что я там нахожусь, и он на другой день бросился меня искать… А я прямо заплакал, просто зарыдал, такая была встреча!

Он меня спрашивает: «Чего ты лежишь? Ты, может быть, есть хочешь, я тебе две плитки шоколада привез». Я ему говорю: «Я не могу, Андрей, я 18 дней ничего не кушал, я очень слаб». А он, оказывается, приехал за мной и хочет меня забрать. И мы действительно были с ним очень хорошие приятели, один без другого жить не могли. Но врач меня не отпускает, говорит, что меня отправят в глубокий тыл. Дегтяренко стал нервничать, ругаться: «Это мой летчик, я его заберу. Мы сами знаем, куда его направить для лечения!» А он искал меня долго и все время – на самолете. Сначала он полетел туда, откуда им сообщили обо мне. А там меня уже не было. А ведь это не просто – прилетел и сел, как на аэродром, а площадка бывает километра за 3-4. Потом опять пришлось сюда лететь. А вылетел он в 7 часов утра, а дело было уже к вечеру. И он, в конце концов, меня забрал с горем пополам, посадил на самолет.

Хотя мне и сделали вливание крови, но чувствовал я себя плохо. И только меня сажают в самолет, я теряю сознание. Здесь он говорит: «Я тебя везу, а ты, наверное, умрешь». Я говорю: «Давай, жми! Живого или мертвого, уж взялся, так вези!» Он посадил меня в кабину, привязал кое-как, и полетели мы в ту часть, где я воевал. Здесь все уже собрались, все было подготовлено для посадки. Правда, я не могу всего рассказать, так как я был в очень тяжелом состоянии, и на следующий день меня на санитарном самолете отправили в Москву.

Операция. «На моих глазах отрезал ноги этими ножницами»

После уже врач мне рассказывала, что лечащий врач приходит и говорит, что он, т. е. я, наверное, жить не будет. Она пошла в кабинет и еще подумала, составлять ли историю болезни или не нужно. Решила подождать до прихода профессора Теребинского. Когда он пришел, он тоже не питал надежд на то, что я буду жить.

Меня положили в отдельную палату, стали наблюдать, как я себя чувствую. Палата была проходной, я жаловался на шум. Тогда меня положили одного в палату, стали делать мне уколы для поддержания сердечной деятельности. Я не спал долго, мне стали делать уколы морфия. Я стал часика по четыре тогда спать. Все время спрашивали меня, как себя чувствую? Я говорю, что лучше. И здесь меня стали лечить основательно. Необходимо было мне отрезать ноги. Они стали уже сами отходить: лежишь в кровати, потащишь, а суставы сами и расходятся.

Однажды пришел профессор, принесли меня в операционную, он взял стерильные ножницы и просто на моих глазах отрезал ноги этими ножницами. В некоторых местах, где были еще немного живые ткани, было больно, но вообще больно не было. Я спрашиваю: «Товарищ профессор, это вся операция?» И так как я боялся операции, то он сказал, что немного еще подзаделаем и все. Стали меня готовить ко второй операции. У меня получилось нагноение и нужно было, чтобы оно прошло. 22 июля мне сделали вторую операцию. Хотели мне сделать только спинномозговой укол, но этот наркоз на меня не подействовал. Укол местного обмораживания тоже не берет. Профессор даже удивляется, и тогда решили делать операцию под общим наркозом. Накрыли меня маской и стали поливать на нее эфир, я должен был дышать эфиром.

Сестра мне посоветовала глубоко-глубоко дышать. Как только я глубоко вздохнул, мне сразу же ударило в голову, я махнул рукой, маску сбил, капля эфира попала мне в рот, меня стало тошнить. Профессор ругается на сестру: «Что же вы не можете удержать маску!» Опять наложили маску. Мне стало так нехорошо, я кричу: «Снимите, дайте мне хоть немножко пожить!» Сестры здесь плачут, профессор ругается. Ну, а потом мне немножко приподняли маску, я глотнул свежего воздуха, и все пошло, как следует.

После операции я проснулся со слезами. Ноги у меня очень болели.

Журнал «Родина» (№ 6, 2016 г.)

(Окончание следует)