«ВП» публикует рассказ Анатолия Гацуева, детство которого пришлось на годы войны

…Первый класс он окончил с похвальной грамотой с портретами Ленина и Сталина. На этом золотое детство Толи Гацунаева – мальчишки со станции «Прохладная» – закончилось, потому что началась война. «Участников Великой Отечественной совсем мало осталось, – негромко говорит Анатолий Иванович. Ему 84 года, майор в отставке, он живет в р. п. Ерзовка Городищенского района. – Но наши воспоминания тоже важны. Мы были не только ее свидетелями, но и участниками. Поэтому я никогда не отказываюсь от встреч со школьниками. Они должны знать и помнить, что такое война…». Вот его рассказ.

Страшнее пули и снаряда

– Немцы оккупировали Прохладную в 1942 году. Отца как сотрудника НКВД оставили в городе для диверсионной работы, но я об этом узнал позже. А с немецкими порядками я быстро столкнулся.

Офицер написал на воротах нашего дома мелом какое-то объявление. Я скомандовал младшему брату Кольке, чтоб он принес ведро и тряпку, а сам пусть стоит на стреме, пока я ворота отмою. За этим рукоделием меня немец и застукал. Сначала врезал кулаком по затылку, а потом схватил за шкирку и начал меня – девятилетнего пацана – метелить, как взрослого.

Мог бы пинок под зад дать и отпустить, но уж сильно я его, видно, разъярил. Потом волосы стал драть, за уши таскать, они долго болели так, что болячками покрылись. А я все молчу. Может, это его и бесило? Потом он кобуру расстегнул и пистолет мне к виску приставил. Тут я по-настоящему испугался, палец-то на спусковом крючке вижу. И все равно не заплакал, а только застонал.

Кое-как удалось вырваться и убежать. Бегу, а сам выстрела в спину жду. С тех пор точно знаю, что не смерть страшна, а ее ожидание.

В другой раз могли меня подстрелить, когда каску немецкую из лужи вытащил и к себе утащил. Она внутри кожей была отделана, а мне позарез для рогатки материал нужен был. Бегу с ней и понимаю, что в любую секунду в меня пальнуть могут. И вообще странновато слышать про оккупантов, которые детей шоколадом угощали.

Рядом с нами у тети Сени жил большой немецкий начальник, у которого во дворе командный пункт оборудовали. Вот к нему постоянно на работу наших пленных красноармейцев приводили. Оттуда из-за забора звук раздавался, будто по дереву стучат. Когда в щелку заглянул, оказалось, что это пленных так сильно нагайкой лупят.

Однажды у них перерыв объявили, и они тут же на заборе повисли. Тогда они мне все старыми дядьками показались, а было им всего-то лет по 30. Кроме одного парнишки в танковом шлеме, которому лет 17 было. И этот Саша, мы позже познакомились, мне кричит: «Мальчик, принеси нам покушать!»

Я забежал домой, нашел стопку пышек, что мама напекла, завернул в полотенце и им через забор перебросил. Через минуту они опять висят: «Мальчик, принеси еще». Говорю, что все принес, нету больше. Тогда они спрашивают: «А что у вас рядом со входом в дом висит?» Говорю, что это несъедобное. Отец еще года два назад красный перец сушить повесил. Бросай, кричат. Я перекинул. Потом гляжу, а у них у всех рука с перцем около рта – едят…

Когда выступаю перед школьниками, всегда говорю: самое страшное не разрывы снарядов и не свист пуль, а голод. От него не спрячешься в кустах, не залезешь под одеяло. Это самое мучительное истязание.

Отца выдала бывшая машинистка

Я у Саши все танковый шлем подарить просил. Он сказал, что, когда наши их освободят, он обязательно его подарит, да не судьба. В небольшом концлагере человек 150 наших держали, а когда они этот командный пункт построили, рвы противотанковые вырыли, всех потом расстреляли.

А в этом пункте немцы начали своих молодых натаскивать. Орал на них генерал сильно. Мама – она еще с гимназии немецкий знала – мне потом перевела, что он грозился тех, кто бестолковый, в Сталинград на передовую отправить.

Однажды слышу стук в нашу калитку. Поворачиваюсь, слышу голос: «Пацан, иди сюда!» Стоит паренек лет 12–13: «Немцы у вас в доме есть? А где есть? А где у них техника?» Я рассказал, что знал, показал, он шмыг циркулем и убежал, а ночью как началось! Странное чувство: нас бомбят, а особого страха как бы и нет, свои же бомбят.

Мы с матерью видели, как немцы прожекторами нашего бомбардировщика поймали. А он летит по прямой, медленно, короче, сбили они его. Но до этого он бомбами весь наш квартал перепахал. А у нас только прореха в сарае образовалась. Потом, кстати, нашли останки этого самолета. И то, что от летчика осталось. Рука у него оказалась с маникюром. Потом узнали, что в Нальчике женский полк бомбардировщиков находился, там только женщины служили.

Отца моего выдала машинистка, которая прежде в НКВД работала. Она чуть не первой пришла в гестапо наниматься, когда фашисты в бывшем здании Госбанка расположились. Она, кстати, училась у моей матери, которая учительницей начальных классов работала.

Пришла она однажды к нам и спрашивает: «Ирина Ивановна, муж ваш дома?» А отец как раз дрова колол. Дома. Та крутнулась и ушла. Тут же гестаповцы выскочили – и к отцу. Потом обыск провели, сказали, что отец будет в гестапо, в здании Госбанка.

На другой день я понес ему еду и первым делом эту машинистку увидел, а потом в глаза бросилось огромное красное полотнище. Неужели, думаю, наши забыли снять. Пригляделся, а там свастика в центре.

Отцу 10 дней носил еду, а потом он попросил бритву захватить, чтоб он и дядя, его тоже там держали, могли побриться. Я принес на другой день, а охранник сказал, что увезли всех арестованных в Пятигорск. Соврал он. Потому что всех расстреляли на самом деле там же, в Прохладной.

Когда полицай мешок с вещами отца вытряхнул, там среди сухарей пачка от сигарет была, на которой отец карандашом написал: «Корову продай, детей береги, прощай». Вот так он с нами попрощался.

Едва ли не каждая советская семья потеряла в Великую Отечественную своих близких. Поэтому мне так дорого происходящее сейчас, когда в день 9 Мая мы вспоминаем наших отцов, дедов, прадедов, когда рекой разливаются по всей стране батальоны и роты «Бессмертного полка».

Именно ему я посвятил эти строки:

«Вы святые, как иконы. 

Вы для нас как образа.

На портретах, как живые,

Ваши лица и глаза.

Остались молодыми на портретах,

Остались молодыми навсегда».