Выжившие всем смертям назло

27 января – День полного снятия блокады Ленинграда. Блокада Ленинграда — одна из самых трагических и вместе с тем героических страниц истории Великой Отечественной войны.Она длилась с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944 года. За годы блокады погибло, по разным данным, до миллиона человек. Только три процента из них погибли от бомбежек и артобстрелов; остальные 97% умерли от голода.За время битвы за Ленинград погибло больше людей, чем потеряли Англия и США за все время войны. Сегодня, в канун прорыва блокады, о пережитом в осажденном, но не сдавшемся городе вспоминают ленинградцы, ставшие после войны нашими земляками.

И смерть сплелась с жизнью


Геннадий Иванович Смирнов родился в Амурской области. До семи лет жил в Сталинграде, с мая 1941 по 16 мая 1945 года находился в Ленинграде. В 1990 году создал в Волгограде и был избран первым председателем общества «Защитники и жители блокадного Ленинграда». Член президиума Международной ассоциации блокадников города-героя Ленинграда.

В Ленинград на каникулы...

– Из Сталинграда, где к тому времени обосновалась семья родителей, отец отправил меня на лето в Ленинград к сестре, там она работала учительницей. А сам поехал на Дальний Восток, где служил начальником погранзаставы, – вспоминает Геннадий Иванович. – Вместе с тетиными учениками я успел побывать в летнем лагере отдыха, а вернулся в Ленинград 21 июня. Утро следующего дня было необыкновенно ясным, солнечным, что редкость для города на Неве. Вдруг увидел больших парней с противогазами. Пробегая, один из них бросил на ходу – война! В этот же день мы с любопытством наблюдали, как в небе над нами кружил немецкий самолет. А вокруг него как хлопья ваты – разрывы от выстрелов зениток. Однажды видел, как по городу вели сбитого фашистского летчика. Поразило, что люди, а собралась вокруг целая толпа, вели себя относительно спокойно. Хотя, что такое ночные бомбежки, все уже знали хорошо.

Город расстреливали с неба

Первая блокадная зима – это аэростаты, походы за водой с ведрами на санках к Неве. Чтобы вода не выплескивалась, сверху набрасывали снег или лед. Это долгие вечера без света или чтение при лучине около буржуйки. На столе солонка и перед каждым крошечный кусочек хлеба. Если поначалу регулярно бомбили, то потом немцы систематически расстреливали город снарядами. Сначала бегали в бомбоубежища, а потом привыкли. Хотя результаты бомбежек, после которых порой оставались только голые стены, всегда перед глазами. Трупы на улицах – обычная картина: одних, завернутых в простыню, везут хоронить на санках, другие, которых хоронить некому, лежат заснеженные в сугробе.

Страшно стало потом

Вскоре тетя собрала меня и отвела в детдом. Она посчитала, что так больше шансов выжить. К тому времени смерть настолько плотно сплелась с жизнью, что мы не воспринимали ее как нечто невообразимое, ужасное. Сидя на узкой железной кровати, играем в шашки с другом, рядом садится еще мальчишка. Вдруг вижу, что он заваливается. Тетя Капа, кричу, Петька загнулся! Пришла воспитательница, позвала помощницу, на наших глазах Петьку раздели и унесли.

Ранней весной 42-го почему-то в нашем детдоме бинтами сильно пахло, снег на улице начал таять. Вышел во двор на солнышко порадоваться, а едва собрался заходить – мимо меня проносят в сарай голую девочку на носилках. Я за ними увязался. А в сарае под самый потолок трупы детей. Они девочку закинули наверх, и все. Когда сейчас говорят, что страшно, я этого не понимаю. Это была обыденная жизнь. Страшно теперь, когда вспоминаешь все это.... Лет через тридцать приехал в Ленинград и пошел к этому сараю. Рядом с ним сидел старый мужик и колбяшки для печи или самовара рубил. Я заглянул в сарай, заполненный дровами, и не стал тому мужику ничего говорить.

А еще навсегда запомнил девочку, с которой однажды поменялись в палате местами. Я лежал у окна и сильно мерз, а она – в углу, недалеко от печки. Попросил ее поменяться местами, чтобы согреться, и она согласилась. А ночью бомба как шарахнет, все окна разбились, и ее очень сильно стеклом посекло, все лицо изуродовало. Знаю, что не виноват, а все равно больно вспоминать.

Фрицам дали по зубам

Самое светлое воспоминание от тех времен – как мы сводки Информбюро слушали. Помню, когда про разгром немцев под Сталинградом сообщили, плакали от счастья, что фрицам, наконец, по зубам дали. Тем более что я себя тогда сталинградцем считал. И конечно, помню, какое было всеобщее счастье, когда узнали о прорыве блокады.

Прошло много лет, а ужас военного времени, еще тогда в полной мере не осознаваемый мной, ребенком, не угасал. Боль перенесенных страданий не дает права забыть прошлое. Осенью 1989 года я через вашу газету обратился к жителям Волгоградской области, пережившим блокаду. У меня до сих сохранились эти списки с адресами и фамилиями людей. Они были счастливы, что смогли найти друг друга, разделить свою боль, свои воспоминания, объединиться. Каждый внес лепту в это благое дело, но не могу в канун очередной годовщины прорыва блокады не вспомнить самых активных помощников, уже ушедших, к сожалению, из жизни: Владислава Николаевича Мясищева и Николая Александровича Емельянова. Огромную помощь оказали при создании общества блокадников бывший тогда губернатором Иван Петрович Шабунин и экс-мэр города Юрий Павлович Чехов. Прошло более 20 лет со дня создания общества. Нас остались единицы, но мы счастливы, что в трудное для нас время стали опорой друг для друга, что память о подвиге города-героя жива, что Россия помнит о нас.

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––-

Первая блокадная зима была самой страшной

Хельви Николаевна Латту родилась в Ленинградской области, с июня 1941-го по март 1942 года находилась в блокадном Ленинграде. С 1969 года проживает в Волгограде. Награждена орденами «Знак Почета», Трудового Красного Знамени, медалью «За освоение целинных земель». С 1994-го Латту – председатель общественной организации "Волгоградское областное добровольное общество «Защитники и жители блокадного Ленинграда», почетный гражданин города-героя Волгограда.

Самый вкусный чай

– Мы жили в получасе езды от Ленинграда, под Гатчиной. В 41-м мне не исполнилось и пяти лет, но какие-то вспышки памяти освещают прошлое. Когда колонны солдат шли по нашей улице, вымощенной булыжником, их сапоги грохотали так громко и тревожно, что было не по себе. А лица у всех взрослых были грустные. После первой же бомбежки мама схватила под мышку мою сестренку, которой было меньше двух лет, меня и мы отправились в депо на Балтийской, где работал отец. Машинисты поставили для нас на столик сладкий чай с ванильными сухарями. Вкуснее этого чая с сухарями в моей жизни ничего не было.

А сестренка все спала

Маме дали комнату, и вместе с нами поселились сестра отца. Они с отцом всю жизнь были вместе, так как рано потеряли родителей. Тетя проводницей работала, а мама к тому времени стала домохозяйкой. Каждый день присылали машину и всех домохозяек увозили рыть окопы. А мы оставались с сестренкой одни. Отец был на казарменном положении и редко появлялся дома. Запомнилось, как они с мамой радовались, когда сестра начала ходить от него к ней, от ней к нему... Они сидели на корточках, а сестренка между ними делала первые шаги.

Однажды отец принес очень большую консервную банку, чтобы сделать буржуйку, потому что не было уже ни воды, ни еды, ни тепла. Но это произошло уже после смерти сестры. Накануне мама выменяла на что-то тонкую, почти прозрачную, шириной миллиметров в пять плитку столярного клея, который ели. Варили из него студень и ели. Мама сварила и оставила на столе два кусочка студня. Она сказала перед уходом: "Это тебе, а это Ире. Когда проснется – ты ей дашь". Сестренка лежала в кроватке под несколькими ватными одеялами, очень холодно было. Когда она хотела есть, кричала: "Мама, буля!" Так она булку просила. Я свой кусок сразу проглотила, а она спит. Уже вечер, а она все не просыпается и не просыпается. И тогда уже поздним вечером я съела ее кусочек. Никогда этого не вспоминала, а сейчас решилась. Мама пришла, я дрожу, что мне будет взбучка. Она открывает дверь, а я сразу – «а она не просыпалась!».Оправдываться начала. Мама подошла к кроватке и как закричит. А потом, как мне тетя позже рассказала, сестренку помыли, завернули в простыню и ночные бригады, объезжавшие город, забрали ее тело.

Кочерыжки

Еще помню, как в самом начале блокады тетка принесла сухой горчицы. Тогда в Ленинграде больше всего говорили о том, что можно есть. Тетка замочила горчицу и потом без масла, без ничего на горячей сковородке оладушки испекла. Они очень горькие, но когда горячие, есть можно. И я ела. Однажды тетка вернулась с рытья окопов и рассказала матери, что на поле собрали капусту, а кочерыжки остались. Мама с тетей ушли за ними, но вернулась вечером только тетя Эльза. Маму забрали для выяснения личности. Было особенно обидно, потому что как раз в этот вечер к нам смог выбраться отец. Тетя сварила кочерыжки, отец поел с нами и ушел. Наутро мама вернулась, но с отцом они больше никогда не увиделись. Он умер от истощения на работе. Много позже я даже узнала, когда примерно это случилось. Карточки выписали ему в последний раз на срок до 11 февраля 1942-го.

Первая блокадная зима была самой страшной, тогда бадаевские продовольственные склады сгорели. Я помню, как тетя оттуда землю приносила красноватого цвета, ее можно было просеивать или варить.

Не ешь, а то умрешь

В марте 42-го нас эвакуировали через Ладожское озеро. Я видела это в фильме, читала, но страшно даже вспоминать, что то же самое случилось перед моими глазами. Впереди идущая машина с людьми ушла под лед, и никто даже не пытался помочь людям, потому это было невозможно. Наш водитель вышел, взял длинную палку с железным острым наконечником и вместе с еще одним мужчиной пошел вокруг трогать лед, где крепче, где можно проехать. Помню, как приехали в Ладейное поле, это я потом узнала название. Помню, как мне дали кусок сырокопченой твердой-твердой колбасы и как всех предупреждали, чтобы не ели его, а только лизали. А иначе умрешь, сказали. Я долго облизывала эту колбасину, и это было очень вкусно, но не помню, съела ее потом или нет.

И в самое страшное время люди оставались людьми. Людмила Яновна Воротынцева в пять лет потеряла родителей. Соседская старушка немощная, которая сама едва ноги передвигала, посадила ее на саночки и отвезла в центр, куда отправляли детей, оставшихся без родителей. И таких воспоминаний много. Не обозлились, не ожесточились люди. Были, конечно, и другие, но общий фон – помогать друг другу – был в блокаду таким.