Степь-матушка

Степь-матушка
"Сталинградка", продолжая традиции газеты, возобновляет работу "Литературной гостиной".

Здесь мы будем знакомить вас с творчеством наших земляков, поэтов и прозаиков. И, конечно, напоминать о тех признанных талантах, которыми по праву гордится регион. Если у вас есть идеи или отклики - добро пожаловать в нашу "Литературную гостиную"! Пишите обычной почтой: 400131, Волгоград, ул. Краснознаменская, 7, или электронной: [email protected]

…Между тем у нас и небо, и солнце другое, и травы, и облака, и цветы, и степные дороги, и птицы – все особенное. Если наш человек, степняк, возвращается после долгого отсутствия домой, даже если случается в начале пути попутный транспорт, за десяток километров от дома он попросится сойти и пойдет домой пешком.

Он хочет растянуть удовольствие от встречи с родимым краем, чтобы узнала его степь; он обязательно погладит траву, прикоснется к одуванчику или колючему татарнику у дороги, выберет ложбинку с густой травой: ковылем и чебрецом, приляжет осторожно, приминая траву, раскинет руки, найдет в небе жаворонка, неподвижной точкой повисшего над степью, захлебывающегося радостной трелью.

Он увидит и проследит глазами за полетом в поднебесье степного орла, который даже и не шевелит крыльями, скользит по упругим воздушным потокам, орла, парящего над этим простором, царственно, как и много веков назад, владеющего и этим небом, и всем живущим, снующим в густой траве. И сердце у путника защемит, и слеза неожиданно скатится по щеке, и выдохнет он: «Вот я и дома».

Проходя мимо онемевшего Петьки, играючи махнул своей лапищей, и тот очутился на макушке вороха, да еще угодил головой в зерно. Успел подумать: «Еще захлебнется, поганец». Но тот сноровисто вытащил голову из зерна, сидел, отплевывался, крутил головой. Из носа показалась струйка кровички. Но Петруха не обращал внимания на такую мелочь: рад до смерти, что живой остался. «Я ж вроде легонько его, дурака, кинул токо, а у него, оказывается, не токо уши, но и сопатка особенная, слабая оказалася. С перепугу еще заикой станет». Бросил на ходу, направляясь к своему дилижансу, дядьке Степану, который с аппетитом трудился над чашкой борща, – его уже такие забавы не дюже занимали:

– Дайте этому лопоухому шутнику деревянную лопату, нехай поправит, разворотил с перепугу весь бурт зерна, порушил, ямок наделал. Не промокнет ворох до самого дна. И тряпку намочите холодной водой, нехай рожу остудит, а то его кровопролитие не остановится само собой.

Направляясь к своей таратайке, хлопнул тяжелой ладонью по спине Петьки, что?то прошептал тому на ухо, а громко, для всех, сказал:

– Я тебе подскажу, как эту штуку ловчей проделать, чтоб никакой опаски для тебя не случилося. А они, – он указал головой на удаляющихся комбайнеров, – они тебе за это не одну, а две бутылки с великой радостью поставят. Еще и спасибо скажут, что ты взял у них. Посмеемся вместе с тобой. А на меня не держи обиду. В жизни шутка – большое дело. Без нее скучно становится жить, особливо ежели все зачнут хмурь на себя напускать и умно лоб морщить.

С тем и уехал, пообещав прислать тачанку, чтобы и отходы забрать «для нужд своей фермы». Но перед этим неторопливо и сноровисто поправил упряжь на своем Савраске, занял привычное место на своей диковинного вида ненашенской таратайке, которую никто не знает, где он себе раздобыл. И почему не отняли ее у него: слишком занятная вся, нарядная и нездешняя. Завистники находились, и властью они обладали, чтобы конфисковать ее для более солидных людей. И попытки делали сменить пролетке хозяина, и даже прописку новую определить. Отбился, а потом машины пошли – карета уже не по моде оказалась. Селяне порадовались за Егора, кинули присказку по такому случаю: «Летала синица море зажигать, море не зажгла, только шуму наделала».

Любил он вот такие поездки: заботы отступали, никто над душой не маячил, один кругом. Степь родимая, такая понятная и живая, встречала его с радостью – он это видел по редким степным цветочкам, щебету птиц. Память подбрасывала картины из далекого и такого ясного, словно вчера все это было, прошлого. Сердце зачинало сладостно щемить, словно обижалось, что он редко-редко навещает родные места. И сегодняшняя дорожка повела его мимо Сухого лимана, а по правую руку – старенькой падинки с памятной старикам фамилией Карчужная.

А за нею – места, хуторища, остатки садов и хуторов его, Белянчукова, рода. Весь закуток, до самого Пирожкова хутора, заселили когда?то Рябоконевы – так по бумагам значились его Белянчуки. Жили небедно, до работы жадные, друг дружке помогали, выручали, ежели нужда али беда какая. На базары и ярмарки им было что везти и продать. Песни пели – заслушаешься, умели веселиться и любили по времени это делать… Вот и мельницу Игнат Белухин сладил. Смелый был человек, умел задумку далеко вперед кинуть. До него только ветряки по степи маячили, мололи, кормили людей. А Игнат на паровую замахнулся, а он зря ничего не делал.

Вон и теперь железное колесо в два метра ростом со всей станиной еще стоит на своем месте, не сдается. Не поймет оно, к чему его порушили? Само оно упрямится, али силы и ума недостает снять его, чтоб печалью не исходило, и увезти на переделку. А може, руки не поднимаются, совесть не велит порушить даже память. Ведь жили здесь истые хлеборобы, великие труженики, и далее собирались жить, коли такую железную махину привезли, установили, освятили и радовались: «Вечно будет стоять, служить степнякам. Никто не сможет порушить и одолеть». А оно вишь как повернуло: шальной ветер, известное дело, все без разбору рушит и ломает. И людишки находятся ему в помощь. Верно сказывают: «Дураков незачем за морем искать – свои водятся».

Егор Иваныч мог сейчас с завязанными глазами перечислить все хутора ближайшей округи, и не только своих Белянчуков. Савраска понимает хозяина, жалеет его, трусит не спеша, только делает вид, что бежит вроде – шагом быстрее выходило бы. Знает, окаянная животина, что хозяину любо-дорого по этим местам проехаться. В памяти своей проследить картинки, где поместилось детство, молодые годы и смутная чехарда, что пронеслась, не пожалела, по этому милому, благодатному степному простору, который никому не мешал и дорогу не застил.

И тут ненароком заметил он, что навстречу ему правится какая?то подвода. Собирался уже чертыхнуться: прервать придется ниточку воспоминаний. А когда признал в запряжке пару больших рябых быков, которые лениво шагали по степному большаку, качая рогами, похожими на оленьи, улыбнулся. Признал он по ним их кучера, Павла Семеныча Колесникова. Того самого, что сам себя для удобности прозвал вначале Пал Семенычем.

«За горючим в район на нефтебазу правится. Главный кормилец тракторов. Без него они никуда. Привык, должно, два раза в неделю на своих рогалях бегать за 45 верст. И не скучно ему, окаянному. За один раз привозит три бочки керосину и по мелочи там – неигрол, солидол. Трактора – они не то что люди, на голодный паек, и тем паче на пустой желудок, урчать не будут, с места не сдвинутся. Вот тебе и Полсемен, в нем корень этого самого прогресса, холера б его взяла». Егор Иваныч опять, в какой уже раз, вспомнил, как вместе с этим простоватым, даже в чем?то чудаковатым мужиком, который всю жизнь при овечках главным числился, на войну уходил.

Жил Пал Семеныч отшельником на хуторе и «не жалал никуды переезжать». С ним Егор на шестой день войны уходил на позиции. «На бойню», как сказал тогда Полсемен. И еще в памяти застряло, как шли пешими их несколько степняков. Подвода трусила впереди, а их провожали бабы, думая, что проводы дальние легче переносить, чем сразу все оборвать. Ребятишки бежали околесом – они в войну играли, в Чапая.

Шагать до району 35 верст. Назад боялись оглянуться. Шагали не броско, но степные лощины и бугорки-холмики все одно проплывали мимо и за спиной оставались. Их позвали защищать Отечество, где, как и чем придется. Шли по двое-трое, иных, как сказано, и бабы провожали, рвали душу слезами и причитаниями. На детишек глядели с жалостливой, грустной радостью. Детишки верили, что их тятька непременно вернется с войны героем. Но на то они и дети, им по?другому и думать не велено еще их глупым возрастом.

Когда прошагали почти десять верст, провожатые отстали, кто?то еще раз-другой обернулся и помахал рукой. В этот момент к Егору Иванычу и подошел Пашка, пристроился рядом. Хмель кудысь подевался, хотя выпили браги не одну кружку. Каждый думал об чем?то своем. Невеселыми они были, эти думки. И тут Пал Семеныч, как он привык себя величать, озирнувшись по сторонам, тихо так и проговорил:

– А шо, Егорша, може, мигнем вон в ту балочку, а там по канаве и в Ханжин лиман? Траву в нем семь годов уже не косили. Недобрая она, кугой воняет. Верхи можно скакать, и никто не приметит. А там, рукой подать, и Тажи. Сто годов никакая собака не найдет. Калмыки там табуны лошадей краденых ховали. В Гражданскую кого токо они не прятали. Пересидим, канитель с германцем пройдет, все утихомирится. Отсидим, такое дело, знамо, лучше, чем в чужой земле лежать. Мне неохота, как ты мыслишь?

Недовольный молчанием Егора, Пашка толкнул его в бок:

– Чего молчишь? Ай не то кажу, шо треба? Я тебе по?свойски открыл душу, степь неохота кидать – вон те бугорки, кулижки ковыля и татарник вдоль дороги. А нас нуждают топать на край света, ерманца усмирять. Скоко раз он к нам вором заявлялся? Били его наши деды. И вовсе могли прибить, я думаю, так наши власти скорей с ним зачинают ручкаться, прощают его. И вот теперь опять. Тама, чай, армия наша на рубежах стоит, мы для какого хрена понадобились так скоро? Не дойду я головой. Мозгов у меня нехватка. Неуж не дело сказываю?

Наконец Егор начал неторопливо цедить слова:

– Слова твои и думки, годок, верные, но годятся они только вон для тех хлопчиков, шо нас провожают, в Чапая играют. Нам можно только позавидовать им. Но они бы с тобой и то не сразу согласились, думаю. А мы с тобой уже перешагнули их возраст и не можем так махнуть рукой и затаиться. Я так мозгами раскидываю, что война эта надолго. Германец – народ аккуратный, в душу мать, хозяйственный. Его долго готовила к этому разбою вся их хваленая Европа. Они ни за что не успокоятся, не остановятся на полпути: завидки их берут на наше богачество.

Вот и теперь замыслили народишко прополоть и самим осесть хозяйствовать вот на этих лиманах, в лощинах и на бугорках. Садочках вот этих вокруг, что еще маячат. Степь наша, видишь ли, дюже по нутру пришлася им, нехристям, в рот бы им дышло. Они не дураки, хозяйствовать им тута засвербело. На небо наше с тобой красоваться, приволья у них нехватка. Топтать сбираются своими погаными сапогами шелковую красоту степи нашей – ее седой ковыль. Ты чуешь, куды замахнулися ироды! Седой ковыль – траву мудрую и гордую, к рукам прибрать схотелося, напрочь ее извести. Мы с тобою знаем, что кажная травка в нашей степи не токо на радость себе красуется, а еще и пользу степнякам приносит. Отвары разные, примочки, мази наловчились из травки сотворять себе. Без них – никуда, на них вся надежа. А ковыль наш, скажу тебе, на примочки и настойки не годится, несогласный он на такую службу. Он крепость душевную человеку передает, такую тайную силу в себе сберегает. За это ему вся душевность наша и поклон до земли.

Нет, не простит нам степь, ежли допустим такое иудство, паскудство, скажу тебе. Хлопчики наши, что провожают нас, склянут нас, ежли сробеем или еще что. Так что давай не ловчить, не нудиться, коли выпало нам. А тама судьба укажет, что и как. Убежать мы убежим, а что с нашими семьями, родичами станет? Их изведут, замучают, и не только власть, а соседи наши, степняки, чьи мужики тама, на фронте, головы кладут. Те бабы и детишки, чьи батьки воюют, – что они скажут нашим? Это страшней немца и его войны. А об нас какой суд наведут?

Я до скончания веку не согласный сидеть и ховаться от людей, в норе жить. Нет, это не по мне, не по нутру. Да и весь род наш Рябоконевых за чужие спины не ховался николи. На пашне, косовице – в любой работе, на гулянке, даже на кулачках – всегда шли первыми. Да и средь степняков я что?то не упомню таких. А ежели и случались такие, какие ночами за заборами промышляли, по бурьянам рыскали, как волки, им скоро решку наводили всем миром. И ты так не согласен жить, я знаю. – Егор улыбнулся: – Доносить на тебя я не стану, медаль за тебя все одно не дадут. Давай топать со всеми, а там будем смотреть. Охотка у меня большая, ежели в первом окопе не порешат, на мир поглядеть, как в других землях люди проживают. Спрос учиним за разбой, на баб ихних глянуть дюже охота. А ежели доведется, то и руками пощупать. Очень, знаешь, у меня на это дело руки чешутся, спасу нет.

Алексей Байбаков, народный писатель и педагог

Из-под его пера вышли уже три книги, которые все вместе составляют художественно-документальную автобиографическую трилогию о том, как русское крестьянство на протяжении 150 лет осваивало целинные степи Заволжья.

Алексей Максимович Байбаков – наш земляк, житель Быковского района Волгоградской области. Много лет трудился учителем литературы, завучем и директором школы поселка Катричева Урало-Ахтубинского сельского поселения. Сегодня свою миссию он видит в том, чтобы по мере сил и способностей рассказывать в своих книгах о малой родине, сохраняя память о прошлом, а значит, и саму жизнь в своем крае.

В основу первой книги А. Байбакова «Отчий край» легли рассказы стариков, родственников, друзей, знакомых – всех, кто помнил былое. Книгу читатели приняли прекрасно, и не только в Волгоградской области, но и в других регионах страны.

И главное, люди просили о продолжении. Во второй книге «Ветры степные» автор рассказывает уже о 50?80?х годах прошлого века на основе личных свидетельств очевидцев, документов, статистики.

В прошлом году вышла в свет третья книга Байбакова «Седой ковыль», где автор дает художественные портреты людей, духовно и кровно связанных

с родной землей. Все – крестьянской породы, ценят и уважают труд, не могут обходиться без шутки и острого слова. Отрывок из этой книги мы предлагаем сегодня нашим читателям.

Поделиться в соцсетях